Внезапно над городом тяжело прогрохотал гром. По листве зашлепали тяжелые капли. Равик встал. Он видел, как улица вскипела фонтанчиками черного серебра...

Внезапно над городом тяжело прогрохотал гром. По листве зашлепали тяжелые капли. Равик встал. Он видел, как улица вскипела фонтанчиками черного серебра. Дождь запел, теплые крупные капли били ему в лицо. И вдруг Равик перестал сознавать, жалок он или смешон, страдает или наслаждается... Он знал лишь одно – он жив. Жив! Да, он жил, существовал, жизнь вернулась и сотрясала его, он перестал быть зрителем, сторонним наблюдателем. Величественное ощущение бытия забушевало в нем, как пламя в доменной печи, ему было почти безразлично, счастлив он или несчастлив. Важно одно: он жил, полнокровно ощущал, что живет, и этого было достаточно.
Он стоял под ливнем, низвергавшимся на него, словно пулеметный огонь с неба. Он стоял под ливнем, и был сам ливнем, и бурей, и водой, и землей... Молнии, прилетавшие откуда-то из неведомой выси, перекрещивались в нем; он был частицей разбушевавшейся стихии. Вещи утратили названия, разъединявшие их, и все стало единым и слитным – любовь, низвергающаяся вода, бледные сполохи над крышами, как бы вздувшаяся земля – и все это принадлежало ему, он сам был словно частицей всего этого... Счастье и несчастье казались теперь чем-то вроде пустых гильз, далеко отброшенных могучим желанием жить и чувствовать, что живешь.

Эрих Мария Ремарк «Триумфальная арка»